Единственная Реальность


June 10, 2012

Представляем расшифровку видеодневника Марии Куликовской, в котором она рассказывает о своих ощущениях и реакции аудитории на перформанс “Музыка неизвлечённых звуков” (в рамках программы Фундации ЦСМ “ПОШУК”). Проект “Музыка неизвлечённых звуков” проходил в Государственном научно-исследовательском институте строительных конструкций с 25 апреля по 7 мая 2012 года.

В первый день я находилась где-то 2,5 часа в комнате абсолютной тишины. Вначале у меня было какое-то совершенно невероятное волнение. Я не могла долго совладать сама с собой.  Я вообще была морально не подготовлена ко всему этому затеянному проекту. Я не знала, что будет дальше, я никогда не была в таких условиях — там, где тишина. 

Не было возможности шевелиться, нужно было постоянно стоять на одном месте, и  это было так сложно. Было очень тяжело. Во-первых, тишина просто разрывала уши, — настолько сильное давление, настолько отчётливо слышишь, как шумит собственная кровь. Начинаешь слышать и осознавать себя на каком-то клеточном уровне. От этого очень тяжело.

Заходили люди и совершенно по-разному реагировали. Мне приходилось постоянно стоять спиной к людям — получается, я не видела людей, а только их слышала. И они абсолютно честно реагировали на это пространство и на меня в том числе. Когда ты видишь человека — какого бы то ни было — ты часто “покупаешься” на его поведение, на его жесты, мимику. Тем более, если человек владеет этим, умеет себя ставить — тогда ты обманываешься. А в таких условиях, как были, я слышала просто их чистый голос, когда они говорили, то, как они реагировали. Это было настолько искренне — они не могли врать. Из-за того, что там такая невероятная тишина, мне казалось, что ещё вот-вот — и я услышу, как они дышат, как дышит их кожа. Был такой момент, когда я слышала, как они глотают, как они моргают. Это было невероятное открытие. В первый день, когда было столько открытий, у меня разрывался мозг, если честно. 
 
У меня полностью отекли все ноги, всё тело, у меня болел весь организм внутри, полностью все органы. Нужно было стоять два часа и не двигаться. Мало того, там не было пола, поэтому сетки, прутья, на которых я стояла, — они просто врезались мне в пятки. Из-за этого мне казалось, что вот-вот — и лопнет подошва моих ступней, лопнут пятки, пальцы, начнёт брызгать кровь. И самое страшное было тогда, когда дверь закрывалась. Я понимала, что это заходит очередная партия людей, с совершенно разным восприятием, формой поведения, — и от этого мне становилось всё больше и больше страшно в первый день. Я всё больше и больше читала свой текст, говорила свой текст, — я как будто молилась. В таких необыкновенных условиях совершенно разные люди тебя испытывают — сможешь ты выдержать или нет — своим поведением, своей реакцией. Только когда заходили близкие люди, я могла улышать их голос и понимала, что это они.

Я прислушивалась к каждому их шороху. Самое интересное — то, что очень немногие люди поняли эффект этой комнаты: когда ты разворачиваешься лицом к линиям, начинаешь говорить в стены, то голос полностью поглощается этими стенами, и люди, которые стоят за спиной говорящего, не слышат практически ничего. А тот, кто говорит, полностью слышит всё — даже малейший шёпот. В первый день я не была готова к этому открытию. Потом, спустя, наверно, час (хотя я не понимала, сколько времени проходит) я погрузилась в  странное состояние — это была сильнейшая медитация. Такого просто не бывает в обычной жизни. Потому что не бывает в природе тишины абсолютной, не бывает в жизни такого, что тебя закрывают дверью весом в полторы тонны с совершенно незнакомыми людьми, которые неизвестно как будут на всё это реагировать.

А они реагировали совершенно по-разному. Очень смешно было, когда в первый день зашли люди с детьми, а дети, видимо, были очень подготовленными к искусству, и они сказали: “А, ну это же интерактивная инсталляция, всё понятно. Ну, можно идти дальше смотреть”. Мне было очень здорово, когда одни девочки остались во второй раз. Я слышала, как они остались  и стояли за моей спиной, а потом они взялись за руки и начали петь. И петь не со словами, мотивом, а как в хоре. Это было круто, я себя ощущала в своём собственном храме тишины, и мне становилось легче. Потому что была такая сильнейшая боль — я просто думала, что не выдержу. А потом, когда прошло, наверное, часа полтора, я как будто улетела куда-то. Я не помню, кто заходил. Я запомнила, как они пели и мне “помогали”. Я запомнила, как хлопали люди, что-то говорили. Но в первый день — я вообще не помню, что они говорили. Настолько я увлеклась этим пространством и тем, что я говорю. Я начитывала текст, и говорила я его, уже совершенно не привязываясь к тому, закрываются двери или открываются. Когда кто-то выходил или никого не было — мне уже было очень тяжело говорить, у меня болело горло — я говорила просто какие-то фразы, отрывки, слова, прерывалась, могла молчать по несколько секунд между каждым словом. Я перешагивала через себя, но это был совершенно новый опыт.

Я действительно попала в медитацию. Я говорила некий буддистский текст, о звуке хлопка одной ладони, и, кажется, начала понимать, что это такое. То есть я практически  сделала то, о чём говорится в тексте. Сначала я, наверное, делала перформанс, а потом я перестала “делать перформанс”. Мне нужен был сам процесс. Я настолько далеко “ушла”, что не поняла, что закончился день открытия и нужно было уже выходить. Ко мне зашла Люда Скрынникова, она меня послушала, а потом аккуратно ко мне подошла, взяла за руку… Я не могла идти, так мне было тяжело. Я помню, она мне помогала, поддерживала и вела меня. Потом в какой-то момент у меня начался мандраж, меня начало трясти. И что-то надо было говорить Люде. Я начала говорить — и это было в полу-подсознательном состоянии. 

Только потом, когда я ехала домой, я поняла, насколько счастлива. У меня было эйфорическое состояние, которое невозможно передать, объяснить словами, это было как нечто свыше. Я шла и улыбалась.

В последующие дни люди реагировали по-разному. Был мужчина, наверное лет под сорок, он был в комнате эха и был очень счастлив. Так как в тот день не было ассистента, он несколько раз заходил в комнату тишины сам, без моего перформанса. Он понял секрет этой комнаты, её потрясающий эффект — когда ты говоришь в стены, меняется звук. И для него было открытием, как он впервые услышал свой собственный голос. С ним было так интересно потом беседовать об этом.

Было очень много людей. Совершенно разных. Кто-то приходил уже несколько раз. В последний день меня все воспринимали должной частью этой комнаты. В первый день очень много людей сначала на меня не реагировали, так как я была одета в чёрное. Они не понимали, что перед ними стоит живой человек. Не видели меня, заходя со света во мрак. Потом, когда я начинала говорить, очень многие пугались. А одни ребята в последний день привели с собой друзей. Они подготовились конкретно: взяли с собой видеокамеру, снимали себя. Они говорили: “Как здорово, мы можем побывать в комнате тишины и услышать свой голос, такой, как за всю свою жизнь можем никогда и не услышать” – и пытались как-то это запечатлеть на камеру. Один мальчик говорил текст на камеру: “Вот, это мой голос, он изменился. Я передаю привет сам себе”. 

Мой друг Костя не вытерпел и после моего перформанса забежал в комнату во второй раз, подошёл ко мне и говорит: “Мне от этой тишины чуть не разорвало барабанные перепонки, и я начал боятся, что упаду в обморок. Меня начало так странно “накрывать” – как будто тебя закупоривают, закрывают во что-то. И я не понимал, что со мной происходит, особенно когда начал говорить. Я понимаю, как изменяется голос, но у меня была паника. От того, что я вдруг начал в себе что-то такое понимать. У меня потемнело в глазах, казалось, что вот-вот — и я отключусь, и всё”. Эти слова были очень схожи с моим состоянием.

Но самый показательный день, наверное, был последний. Потому что в последний день было невероятно много людей. Они шли беспрерывно. И мой перформанс в тот день длился не 2,5 часа, а 4. 

Были ребята, которые вообще не хотели выходить. Они минут 30 или 40 сидели в комнате тишины, оставались с новой партией, и множество раз их снова и снова закрывали, потому что они просто игнорировали ассистентку Сашу и не выходили. Они слушали меня. А в какой-то момент они начали повторять мои слова. Я что-то говорю и не договариваю фразу, а они повторяют за мной. Например, я говорю: “Что такое разум? Что такое сердце?” И говорю “это есть”,  и хочу сказать “истина”, а они говорят вместо меня. Была реплика о том, что когда музыка создаётся кем-то, музыкантом или музыкальным инструментом, это конфликт, что музыка зарождается из конфликта — и тут они повторяют, даже вперёд меня говорят. Я не понимала, как давно они там, который день — выучили ли они эти слова или просто запомнили.

От 4 часов пребывания там, постоянного говорения (это было не сравнимо с первым днём) я ненавидела всех людей, которые заходили. Я думала про себя: “Уходите, я вас не люблю и не хочу вас слышать, мне больно вас слышать”. Мне действительно было больно. Каждый малейший шорох был так остро ощущаем: мне казалось, что мне в уши вставили гвозди, и эти гвозди забивают в мозг. Это было постоянное переступание через себя, все конечности просто выламывало оттого, что они не выходили оттуда и я не могла шевельнуться. Отекло всё тело и было тяжело даже шевелить глазами, я как будто влилась в эту комнату. Мне казалось, что мои ноги приобрели форму этой сетки, мои пятки врезались в неё и выпадали между металлическими прутьями и арматуринами. Когда кто-то начинал ходить по сетке, мне было больно, как будто кто-то вбивал в меня мечи. Ребята молчали и сидели, и я замолчала (мне очень тяжело было говорить). И оттого что было такое молчание, мы будто слились с этим пространством, и тишина ещё больше разрывала уши. Самое интересное, что я перестала думать о чём-либо. Наверное, впервые в жизни. Единственное, о чём я думала, – чтобы они ушли. Я чувствовала, как эти ребята прямо “высасывают” меня. Я стала всё хуже и хуже себя чувствовать. И вдруг я почему-то поперхнулась собственной слюной! И от этого я начала задыхаться. Я начала сильно кашлять, пытаться продышаться, – стоя, не шевелясь, – но я не могла ничего с собой поделать! У меня был сильный приступ кашля, спирало горло, разрывало всю грудь от этой боли и кашля. Самое смешное, что ребята подумали, что так и должно быть. Они никак не реагировали. Они продолжали сидеть и смотреть.

И тут я вдруг понимаю, сквозь тот момент, когда я пытаюсь продышаться, что если дальше так ещё чуть-чуть продолжится, я просто не смогу дышать, упаду, и мне никто не поможет. Все подумают, что так и должно быть. А дверь откроется, в лучшем случае, минут через 5-7. И мне действительно стало страшно. Наверное, потому что за мной стояли (или сидели) люди, которые, как и я, погрузились в тишину, в бездну, пустоту. Я не понимала, как они будут дальше реагировать, не понимала, почему они так долго там сидят. И мне правда было страшно: не знала, как реагировать на это всё. Так хотела, чтобы они быстрее ушли, чтобы все ушли. Мне хотелось остаться там одной, чтобы ко мне никто не заходил.

Я начала очень остро ощущать людей. Иногда были такие моменты, что мне казалось, что я начинаю чувствовать и слышать их мысли. Что странные или злые мысли меня касаются, и я их слышу.

Одни из последних, кто зашел, видимо, были просто проходящие мимо люди. Это были две женщины, мужчина и маленький ребёнок. Они не ожидали, что будут закрывать дверь. Когда начала закрываться дверь, у них началась паника. Так как у них был маленький ребёнок, они пытались совладать с собой, но волновались очень сильно.

В этот день получилось так, что я забыла съёмную одежду и была просто в платье. А платье мне от бабушки досталось, очень смешное, с рюшечками, как в фильмах начала ХХ столетия. Они меня увидели со спины и подумали, что это стоит манекен и начали очень сильно смеяться, говорить “Ой, смотрите, смотрите, манекен стоит!” И тут я начинаю говорить. Они, конечно, очень сильно испугались, и женщина говорит: “Боже мой, это хоррор, “Звонок», фильм ужасов!”. Они вообще не верили, что я живой человек. Мужчина говорит: “Да это магнитофон под нами на подиуме”. Они решили проверить: может быть, я действительно живой человек, или всё-таки, может быть, я робот? Уже были и такие предположения, потому что я говорила без эмоций, абсолютно монотонно. Забавно то, что женщина решила в меня воткнуть что-то. Она говорит: “О, давайте проверим, может, это действительно манекен, давайте её стукнем, тыкнем в неё что-нибудь, укусим”. Начала ко мне подходить ближе и, наверное, действительно хотела меня потрогать, – но услышала, что я говорю. И они очень сильно испугались, что я живой человек. А ещё шёл третий час того, как я стояла, у меня настолько болели ноги и всё тело, что я решила чуть-чуть поменять положение — ногу подвинула. А так как я отвыкла уже двигаться, то шатнулась немного. Она была рядом со мной и поняла, что я шатаюсь. Она начала кричать: “Смотрите, она шатается!” И их просто порвало. Они начали дико смеяться — я думала, они там просто упадут и начнут кататься от смеха. Оставшиеся три минуты они дико хохотали, не могли остановиться, у них была какая-то паника, смехотворная истерика. Они, конечно же, не поняли смысла этой комнаты, не услышали сами себя, хотя они постоянно говорили, смеялись. Мужчина в конце решил успокоиться и говорит: “Так в чём же смысл?”, подходит ко мне — а я уже заканчиваю говорить, и говорю “Я вам предлагаю услышать в этой комнате абсолютной тишины свою музыку, невозможную быть извлечённой, являющуюся самой вашей сутью”. И он так: “А, ну всё понятно! Надо было познать самого себя! – Так можно было и раньше это сказать”. В общем, они начали хохотать ещё больше. Дверь уже открылась, они вышли. И женщина, которая последняя выходила, говорит мне: “Извините нас, пожалуйста, мы наверное тёмные, ничего не поняли, но было очень смешно”. 

Была смешная история с мужчиной и женщиной, когда мужчина настоятельно рекомендовал своей жене, видимо, помолчать хоть раз в жизни. Как-то он узнал, что это комната тишины. Я слышала, как они заходили, и муж с какой-то злостью говорил: “Вот я тебя привёл впервые в жизни в комнату абсолютной тишины, помолчи, пожалуйста, хоть раз в жизни!” Он ей просто дал такое задание — сам он постоянно говорил, она молчала.

Один раз ребята хотели закричать. Они зашли, и один сразу начал говорить: “Вот я хочу здесь закричать!” А ему говорят: “Нет, ну смотри, Маша ещё испугается!” И он всё время пытался закричать. А в конце он произнёс какой-то неуверенный звук — в общем, он так и не закричал. Я так боюсь, что у него осталась неосуществлённая мечта, которая может уйти с ним на всю жизнь. В комнате абсолютной тишины так желал заорать со всей мочи — и ничего у него не получилось.

Довольно много всего происходило, но было самое приятное и неожиданное для меня открытие: только тогда, когда мы полностью через себя переступаем, отрекаемся от своей боли, – тогда, возможно, мы можем открыть в себе что-то новое. Я никогда не испытывала боль в таком варианте, никогда не доходила до такого состояния — до того момента, когда ты перестаёшь чувствовать боль и твоё тело остаётся твоим телом, а ты отделяешься и куда-то “улетаешь”. И всё, что у тебя связано во всем миром — это боль в ушах. Все звуки были настолько обострёнными, звонкими, чёткими, чистыми. Хотя они глухие, но в этой своей глухоте они какие-то странно звонкие, не такие, как обычно. Я слышала все свои внутренние движения. Слышала, как у меня сердце стучало — я немножко нагнулась, прислушалась, и это меня очень сильно поразило. Необыкновенный опыт. Опыт, который просто так не получишь. И вот самое забавное и смешное — то, как себя люди ведут. Кто-то говорил: “Это всё?!” Они даже абсолютно не пытались понять, услышать себя. Кто-то, наоборот, молчал, абсолютно тихо себя вёл, сливался со мной, не производя не единого шороха. Это как будто ты сливаешься с другим человеком, которого ты никогда в жизни не увидишь.

Самое смешное, что в последний день все почему-то считали, что это — фильм ужасов, а я — робот. У моей ассистентки Саши постоянно спрашивали, робот я или нет. Одна девочка долго стояла, слушала меня, потом она вышла и утверждала, что я — робот. А потом я вышла в туалет, и когда выходила, увидела, что она смущённо засмеялась. Обволакивающий “обман” этой комнаты проникал в людей, и они боялись попробовать услышать мой голос, попробовать хотя бы предположить, что этот перформанс — живой человек.

А ещё очень часто снилась после тех экспериментов собственная тишина. Эта тишина проявлялась в очень сильном звоне в ушах. Как будто какой-то груз надели на тебя, и ты не можешь его нести, просто не понимаешь, как его нести. Ноги от этого становятся ватные. Совершенно другой опыт, который вообще невозможно получить в жизни, в “социальной” жизни, в “обычной” жизни. Он выходит за рамки. И понимание того, что ты сейчас являешься неким инструментом, строительным материалом, который тоже испытывают. Всё остальное какое-то ирреальное. Заходящие люди — не понятно, люди это, или не люди, или просто какие-то отголоски. Но ты — живая материя. И эта “чувственность” – единственная реальность.

Видеозапись транскрибирована Оленкой Дмитрик.

Источник: Коридор